Автора!!!: ТриПсих: Аппендикс: ОГО!: Общак:

глава 1Б: Пот, блуд и слёзы


1.

Валяясь на больничной койке, Родион перечитал массу научно-технической, философской, религиозной, эзотерической и прочей малохудожественной литературы.

Читалось, как пиво глоталось после успешно выстоянной многочасовой очереди у пивняка - легко, радостно и жадно. Понятия и термины словно сами лезли в голову, образуя там причудливое дерево, дающее первые плоды познания: то ценные и вкусные, то гнилые и червивые.

Несколько раз у Угрюмова даже возникало ощущение, что вот-вот, сейчас он поймет: кто и зачем дергает за нити паутины мироздания, вот-вот станут ясны, как день, мотивы формирования траектории захода штопора в его мозги…

Но в итоге Родион убеждался: пробежав галопом очередной круг интуитивных догадок и выводов, ведомый иллюзией важности собственного "я", он лишь снова возвратился в начало пути.

Выйдя из больницы, Родион уволился с завода. Махнув рукой на обещанный - когда рак на горе от собственного свиста свихнется - расчет, устроился сторожем на автостоянку и записался во все городские библиотеки сразу.

Но самым ценным достижением оказалось знакомство с уличным продавцом книг - долговязым, хмурым и вечно поддатым Юрой Чернышевским*. Юра жил отшельником в однокомнатной малолитражной конуре среди залежей уникальных книг и пластиковых бутылок из-под китайской водки. Он практически ни с кем не общался, кроме своего лохматого ризеншнауцера Пёски.

Еще в больнице Угрюмова начала осаждать жена, перепуганная открывшейся у супруга тягой к чтению. Алина закатывала скандал за скандалом, которые, впрочем, разбивались о непоколебимое спокойствие Родиона, граничащее с отчуждением.

Ежедневная лесопилка Алины по поводу отсутствия денег - будто в доме мужика и нет вовсе! сколько можно у жены на шее сидеть! - вынудила Родиона еще на больничной койке взяться за доведение до ума докторской диссертации для одного липового светила науки и написание околонаучных статей для десятка "умных" журналов. Первых клиентов сосватал сосед по палате, декан одного из Ка-Горских институтов.

Угрюмов продолжал клепать диссертации и статейки, как кнопки на джинсы. И очень быстро заработал столько денег, что должно было хватить на год сносной жизни. Казалось - живи и радуйся. Алина, правда, так и не заткнулась.

Родион ходил с видом, полностью соответствующим его фамилии. Прежние приятели попробовали подступиться к бывшему внезапно разбогатевшему собутыльнику - тщетно. Родион глядел на них отчужденно, словно едва помнил, кто они такие и не понимал, о чём те ведут речь. Бывший вино-водочный соратник номер один Фоня Сямычев, забыв о своей причастности к трансформации сознания Роди, обозвал его спесивым козлом и всенародно поклялся "больше вместе ни-ни ни по какому поводу".

Причины Родионовой отчужденности крылись не только в утомлённости от бессмысленных бытовых скандалов. Не давали покоя мысли о странноватой соседке, которая дежурила у его постели в дни похмельных загибов и рассказывала ему, бессознательному, о своих горестях. Её рассказы каким-то образом отложились на дне памяти и вот сейчас, взбаламученные штопором зачем-то всплыли.

Угрюмов несколько раз стучался к Айке, но дверь не открывали, и в квартире было тихо. Хотя соседи говорили, что она никуда не уехала, иногда появляется. Родион, предчувствуя недоброе, еще больше хмурился.

 

2.

Алина наливалась раздражением, переходящим в ненависть, поглядывая украдкой на мрачное лицо мужа. Совершенно чужой человек ходил по квартире, торопливо проглатывал ее вкусную стряпню, спать ложился в кладовке - специально освобожденной от всякого хлама, который Родиком сначала копился годами, и вдруг безжалостно был выброшен на помойку. А мог бы и пригодиться когда-нибудь - для той же дачи. Жалко.

Но пугало и злило не это.

Родион не пил, не ругался, он просто не замечал Алину. Бывало, выпьет стопочку-другую и начинает шевелить усами, как в молодости, хватать жену за раздавшуюся попу, щипать за бока. А потом и на кровать завалит взвизгивающуюся для приличия супружницу.

Куда всё делось? Исполнение супружеского долга муж в последнее время стал обзывать издевательским "исполнение супружеского быстра". Да хоть бы быстро, но часто, а то вообще никак...

Словно сглазил мужика кто! Или приворотил? Не Таська ли - сучонка соседская? То-то она так легко соглашалась посидеть с похмельным Родионом, когда Алине надо было уходить в ночную. Пригрела змею! Мужик-то - ладно, все они одинаковы, седина в бороду, бес в ребро. Пройдет. Но лахудре надо космы повыдергать.

Алина несколько раз дежурила под дверью соседки, но тщетно. Наверное, что-то почувствовала мерзавка, затаилась, вонючка.

Атмосфера дома накалялась.

И однажды Алина взорвалась: среди ставшего обыденным ворчания вырвалось - да хоть бы сдох ты, что ли, не так перед людьми было б стыдно, в меня, мол, уже пальцами тычут - жена юродивого…

Угрюмов ничего не ответил. Отрешенным взглядом уперся в окно. Потом - как очнулся. Подошел к бухтевшей жене, уставился, словно пытаясь прочитать ее мысли, в самые зрачки…

Алина замерла, слова застряли в раззявленной глотке.

- Схожу за хлебом, - промямлил Родик, отводя глаза.

Взял авоську и ушел.

Больше Алина мужа не видела.

 

3.

Каждый раз проходя мимо квартиры Родиона, Тая чуть замедляла шаг в надежде, что дверь откроется, на площадку, пошатываясь, выйдет похмельный сосед, душевно поздоровается. Тая уже даже знала, как завяжет разговор - для этого был специально приобретен и заначен огнетушитель старого доброго "Таласа".

Но Родион на пути не попадался, хотя давно выписался из больницы - соседки болтали у подъезда.

Однако за всё это время, а с выписки соседа уже прошло немало дней, Алина ни разу не пришла с обычной просьбой - присмотреть за похмельным Родей.

Может, он в больнице пить бросил? Но почему его вовсе не видно? А как Родион сейчас нужен! Пьяный, похмельный, трезвый… Неважно.

Тая слышала, что Родион был в состоянии клинической смерти, когда его привезли на "скорой" и положили на операционный стол. Побывав в пограничной зоне жизни и смерти, сосед наверняка что-то понял, увидел, переосознал. Вдруг он теперь сможет помочь Тае найти себя, избавиться от… самой себя, породившей вокруг (или внутри?) кошмарный мир, который заслонил всё вокруг, саму жизнь.

Один раз Тая наткнулась на Алину. И даже обрадовалась ей. Хотя, конечно, не ей, а возможности узнать о соседе. Вежливо поздоровалась, лучезарно улыбнулась, спросила как дела…

А в ответ получила неясное "бур-бур-бур", недобрый взгляд и конкретное "фэ!" с явным истерично-кошачьим акцентом. Тая даже слегка растерялась.

Алина, воспользовавшись её замешательством, бортанула соседку мощным задом и с удивительной для своих габаритов прытью рванула вниз по лестнице, яростно шипя нелицеприятные проклятия типа "штоб тебе…".

 Так Тая ничего и не узнала о Родионе. И это не прибавило ей оптимизма. Порой осознание одиночества, хуже, чем само одиночество.

Конечно, была еще Ленка. Но жизнерадостная, уверенная в себе подруга вряд ли способна в полной мере понять настроение заболевающего непонятной мглой рассудка.

 

4.

Осенним вечером, когда я, в нетерпении топая ногой, ждала зеленого сигнала светофора, меня хлопнули по плечу. От неожиданности я клацнула челюстью и медленно повернулась.

- Привет, - радужно сияя, пропела подруга. - Что-то ты неважно выглядишь?

- Чего о тебе не скажешь, - пробурчала я, с завистью глядя на излучающую счастье подругу.

Впрочем, с тех пор, как я познакомила Ленку с Мариной, я другой ее и не видела. У подруги действительно оказался уникальный секс-запах пота. Ее, как и меня, доили каждый день. Разница была лишь в способах доения. Ленка целыми рабочими днями обливалась любовным потом в объятиях лабораторных красавцев, чем она, собственно, и мечтала заниматься круглыми сутками. У Ленки даже была своя любимая поговорка на этот счет:

- Чем больше разврата, тем более невинной я себе кажусь во время менопаузы.

А я… я исходила потом совсем иного качества, как и было оговорено в контракте.

Новая работа не принесла желаемого удовлетворения. Появившаяся поначалу робкая иллюзия уникальности моего предназначения развеялась слишком быстро. Пока доводился до ума лабораторный центр, завозилось и монтировалось необходимое оборудование, меня заставили исписать уйму анкет, пройти сотни тестов. Штатные психотерапевты долго и нудно выворачивали наизнанку моё исподнее последних лет. Садисты-мозговеды дотошно допытывались: что читаю, какие фильмы смотрю, какую музыку люблю, часто ли меня били по голове, не страдаю ли слуховыми и зрительными галлюцинациями, писалась ли я в постель со страху в детстве, чего сейчас боюсь. Это ужасно утомляло. Однако главный кошмар ждал меня впереди.

Сначала я потела просто так, без всякой стимуляции: новая обстановка, стерильная больничная атмосфера действовали на меня со страшной силой. Само помещение, где проходил мой рабочий день, угнетало до умопомрачения.

Решетки на окнах в сочетании с белейшими стенами создавали зловещий интерьер спецпсихушки. Добавляло сходство обилие мониторов, вмонтированных в стены, приглушенный свет и персонал в белых халатах. Я боялась неизвестных приборов, резкого щелчка включаемого кондиционера. Всё вокруг было непонятное, чуждое и странное.

Но со временем пообвыкла, перестала шарахаться от персонала, изучила природу каждого звука в моей клетушке. Практически без боязни заходила в здание, почти весело здоровалась с немногочисленными служащими и, можно сказать, смело стучалась в дверь своей лаборатории. Здесь я начинала чувствовать себя человеком, жизненно необходимым человечеству. Эффект от новой работы был потрясающий: я стала ходить по улицам, не пряча глаза, и уже не закрывала все форточки на ночь - чтобы какой-нибудь маньяк-оскалолаз с крыши не заполз. Словом, медленно, но стабильно моя съехавшая психика возвращалась в норму.

Это устраивало меня, но не фирму. Последние анализы моих потовыделений показали количественный и качественный спад необходимых ферментов. Сегодня утром Марина встретила меня нахмуренным личиком.

- Ты не забыла условия договора? - холодно осведомилась она.

- Что за вопрос? Конечно.

- Тогда ты должна быть готова к некоторым изменениям в работе. Точнее, к стимуляции. Подожди, - подняла она ладонь, заметив, что я открыла рот для ответа. - Так надо. Иначе ты перестанешь представлять для нас интерес, и мы расторгнем договор. А ты заплатишь неустойку.

Одного упоминания о стимуляторах было достаточно для возвращения былого страха. Я всегда боялась любых наркотиков до одури - а вдруг меня унесёт так далеко, что обратной дороги моя голова уже не найдёт никогда. Наверное, я заметно побледнела, потому что Марина решила сменить маску и ободряюще улыбнулась.

- Ну что ты переживаешь? Ты думаешь, те же спортсмены обходятся без допинга? Многих бы рекордов не было, если бы не маленькие хитрости. Это то же самое. Чтобы добиться желаемого результата, мы немного подпитаем твою психику. Только и всего.

Марина взяла меня под руку и повела по коридору. Она что-то ворковала, а я думала только о том, в какие клочья изорвется моя психика, в какой мир приведет меня моя работа. Беспокойство не замедлило дать знать о себе: в подмышках выступила влага, моментально пропитавшая блузку, пот грозился пройти ливнем по лицу и смыть всю косметику.

Марина чутко уловила перемену. Она внимательно посмотрела на меня и сыто улыбнулась.

- Что ж, может, пока нас устроит и это.

 

5.

Мыслей о стимуляции хватило лишь на несколько дней нормальной работы. Настал час, когда вслед за мной в комнатушку вошел незнакомый пышноусый мужчина в белом халате. Душевно улыбаясь, он достал шприц и запаянную ампулу из металлической коробочки. И вкрадчивым голосом начал объяснять действие препарата.

- Вы впадете в легкий транс, который будет продолжаться всего два часа. Если результат удовлетворит нас, мы остановимся на этом препарате. В противном случае придется испытать действие еще нескольких, пока не добьемся нужного эффекта.

Из-за боязни перед процедурой внутривенной инъекции у меня всегда прятались вены - когда мне приходилось сдавать кровь, я ужасно страдала и долго ходила с синяками на сгибе локтя. Но этот человек был, видимо, виртуозом, потому что игла моментально нашла вену, которая приняла в себя дозу страх-допинга и погнала её в биологические дали моего тела.

- Прилягте, - заботливо посоветовал усатый, - и постарайтесь не сопротивляться действию препарата. Просто плывите, как по течению.

Я покорно легла на кушетку и прикрыла глаза. Прошло несколько минут, но, сколько не прислушивалась к себе, не смогла заметить каких-либо изменений в своем состоянии.

"Но не буду же я жаловаться, что их иудино зелье* не подействовало. Пусть сами об этом беспокоятся. Хоть отдохну", - подумала я окончательно успокоившись и задремала.

 

6.

Разбудил меня странный глухой скрип. Такого подозрительного звука я раньше в лаборатории не слышала. Резко села и огляделась. Всё на местах, никаких перемен. Разве только и без того тусклый свет стал чуть слабее. Я сладко потянулась всем телом, вытянула руки вверх и замерла. В миг, когда я мельком глянула на поднятые вверх ладони, потолок дрогнул и, издав тот самый противный скрип, опустился на несколько сантиметров.

- Мама, - вырвалось у меня. - Глюки*.

Я зажмурилась, потрясла головой. И снова задрала глаза - потолок не шевелился.

- Показалось спросонья, - вслух ободрила сама себя. Но крупная капля трусливого пота уже катилась между грудей.

Пора было позвать кого-нибудь - препарат бесполезен, только в сонливость вогнал, это ясно даже мне. Никак не могу заставить себя окончательно проснуться. Я откинулась на подушку. Неодолимая дрема вновь утопила меня в своих лживых объятиях.

Сквозь сон изредка слышалось противное "скрип, скрип", но просыпаться не было никакого желания. А скрип становился всё настойчивее, всё требовательнее. Мне уже начал слышаться в нем голос рассерженной Марины: "Вставай, вставай!".

Я с трудом разлепила глаза. В полумраке показалось, что в комнате стало маловато места.

- Сон, конечно, великий шутник и фокусник, но пора и просыпаться. Подъем!

Но тело не желало подчиняться приказу.

Скрип...

Это раздалось так близко, что я испуганно вскинула глаза. Вместо дикого вопля из горла вырвался всхлип: в нескольких сантиметрах от моего лица продавленным саваном белел потолок. Такой знакомый каждой шершавинкой, он коварно подкрался ближе, пока я спала. И сейчас нависал надо мной гигантской каплей.

Страх липкой лапой сжал сердце, по ногам забегали судорожные мурашки. Со всей силой я рванулась со страшной кушетки. Перекатившись на пол, отползла подальше от опасного места. Глотая воздух раскрытым ртом, из которого не вырывалось ни звука, кроме прерывистого шелеста дыхания, я забилась угол. Поры кожи раскрылись силой ужаса, и полились потоки едкого пота.

Скрииппп... Потолок коснулся подушки, сравняв вмятину от моей головы. Я слабо взвизгнула, словно услышала, как хрустнули кости моего черепа.

Скрррр… Дрогнули ножки кушетки и мое сердце. На моих глазах потолок пожирал мое ложе. Это был уже не скрип, а хруст, хруст громадных челюстей, перемалывающих долгожданную добычу. Я даже слышала довольное урчание. Мне и в голову не пришло позвать на помощь, мне вообще ничего не пришло в голову. Голова существовала отдельно от остального тела.

Когда смолкло чавканье, наступила жуткая тишина. Словно комната прислушивалась к себе, постепенно понимая, что чего-то не хватило, что какого-то ингредиента не было в замечательном блюде.

Новая волна ужаса накатила с такой ударной силой, что меня отбросило в угол, почти впечатав в стену. До меня, как сквозь толстый слой ваты, дошло, чем жаждала полакомиться комната.

Словно в подтверждение моей догадки, снова раздался скрип. На этот раз многократный, будто подхваченный эхом. Неслаженно, вразнобой на меня надвинулись стены. Та стена, в которую я пыталась вжаться, вдруг выгнулась и швырнула меня на середину комнаты. Я плашмя растянулась на полу, ударившись головой о низко провисший потолок, но тут же поднялась на четвереньки.

Совершенно перестав соображать, я кидалась из одной стороны в другую, натыкалась на стены и падала. И снова поднималась, снова прыгала на стены, долбя хищные плиты то кулаками, то лбом. Пот смешался с кровью, но я не замечала этого в своем тупом упорстве, пытаясь прорвать бетонный заслон.

Наконец мои силы иссякли. В последний раз подняв голову, откинула слипшуюся то ли от пота, то ли от крови прядь.

Стены плясали хоровод. Вот они закружились быстрее, быстрее. Вместе с ними кружилось что-то в моей голове.

- Чёрт с вами, жрите, - прохрипела я и свернулась клубочком, подтянув колени под грудь, обхватив руками голову, принося себя в жертву неизвестно каким силам.

Лежа в луже пота, с тошнотворным страхом ждала боли, невыносимой боли. Этого ожидания мозг уже не выдержал и, спасая мое сознание от присутствия при финальном акте мучений, отключился.

 

7.

Из небытия меня вырвал мощный свет яркого, ослепительного и полного силы Голоса. Он звал меня, спрашивал о чём-то.

"Так это не выдумки о жизни после смерти, - слабо шевельнулась во мне мысль. - Вот и Свет, он же Голос. Я на небесах? За какие заслуги?".

Открыв один глаз, я увидела над собой белый потолок. Тот самый, до боли знакомый. До ужаса. Ко мне светлым пятном склонился лик, черты его расплывались. Холодная аура руки коснулась лба.

- Как ты? - откуда-то издалека донесся знакомый голос. Но уже земной.

- Не знаю. Меня воскресили? - шевельнула языком я и очнулась от собственных слов, произнесённых вслух.

Приподнявшись на локте, увидела свою рабочую комнату, такую же спокойную и невозмутимую, как раньше, будто это и не она вовсе пыталась сожрать меня. А вот и Марина, улыбающаяся так ласково и радостно.

Мне поднесли воды. Пока жадно пила, стуча зубами о край стекла - окончательно опомнилась.

- Так это всё ваши штучки? - хрипло спросила я. - Этого не было на самом деле?

Вместо Марины мне ответил тот самый тип, который вколол мне галлюциноген.

- Нельзя сказать, было это или не было. Мы просто слегка подтолкнули ваше воображение, вашу фантазию. А остальное вы додумали сами. И, надо сказать, просто замечательно.

- Да, дорогая, - подхватила Марина, - ты перевыполнила норму многократно. Это рекорд.

Меня не тронули восторги Марины по поводу того, что я потела, как Мать-Моржиха в Сахаре. Больше всего мне хотелось заорать дурным голосом, что я о них думаю, схватить сладенькую дамочку за роскошные волосы и извалять в самой сочной грязи.

Но и в таком состоянии помнилось о контракте: не имела я права высказывать собственное мнение о методах фирмы, не могла гордо развернуться и уйти, плюнув типу в белом халате в холеную морду. Чтобы ярость не вырвалась наружу, зарылась в себя, пропуская мимо ушей Маринину болтовню. Единственное слово зацепилось за мое сознание - "выходной".

- Что-что? - переспросила я.

Искусно погасив раздражение, на миг отразившееся в её глазах, Марина повторила:

- Завтра тебе, пожалуй, надо отдохнуть. Отоспись, сходи в кино, в гости, развейся, одним словом. А послезавтра мы ждем тебя в обычное время.

Больше кураторше не пришлось повторяться. Какие добрые самаритяне! Я подскочила с кушетки, на ходу сдергивая с себя рабочую форму. Не обращая внимания на плотоядно-липкий взгляд усатого, запрыгнула в свою одежду, бросила через плечо: "Всем до свидания", и торопливо покинула каморра-камеру.

По дороге я прокручивала снова и снова слова усатого типа, что делал мне укол. Так вот зачем психолог интересовался моими книжными пристрастиями: этак они всего Э.А.По вживую мне покажут (странно, почему-то маятник не материализовался?), ужасы Кивена Стинга воплотят в реальность, мохнато-черный юмор Тарантулино введут в мою жизнь. Как же мне выдержать? Крыша моя и без того ненадежная, её пальчиком тронь - она и поедет. А мощный стимулятор вообще спровоцирует непредсказуемые сдвиги в сознании.

Наверное, пора делать ноги. Но куда? Куда дергаться? Страх везде со мной останется, будет бесплатно ходить по пятам. Так я хоть деньги за него получаю.

 

8.

Едва вошла в квартиру, стало ясно - одиночество сегодня мне противопоказано.

Поминутно задирая голову, проверяла - на месте ли потолок, внимательно следила за стенами. Даже брехун-телевизор не помог отвлечься. Невесело, ох, невесело было мне в этот вечер. И предстоящий выходной не радовал. Развлекаться я разучилась, а воображение после стимуляции работало только в одном направлении - ожидание нашествия следующего кошмара.

Промаявшись с час, решила позвонить Ленке, хотя и не надеялась дозвониться. Но, видно, сегодня её не чересчур вымотали производственно-постельные игрища - после десятого звонка подруга всё же взяла трубку.

- Ура, - вяло сказала она в ответ на мое приветствие. - Это ты, как хорошо, что это ты…

К моему великому удивлению, Ленку не надо было уговаривать переползти через дорогу и разделить мое одиночество. Уже через полчаса она забарабанила в мою дверь.

- Мы пьём, - заявила она с порога, вручая объемный пакет.

Ленка поскромничала - мы не пили, мы хлебали лошадиными дозами. Закуска лежала на тарелочках красиво, но грустно - кому понравится осознавать свою невостребованность?

На исходе второй бутылки пьяная подруга вдруг начала рыдать в голос.

- Видеть их не могу, сдохли бы они все!

Понадобилось немало времени, чтобы понять - кто именно должен сдохнуть. Всхлипывая и глотая слова, Ленка выплевывала, что представить не могла, насколько секс может ей опротиветь.

- Как представлю эти картинные морды, нагромождения железных мускулов - ухоженные, холеные самцы - блевать хочется. И каждый божий день, каждый день... Не поверишь, для меня сейчас месячные - праздник. Я в эти дни на работе отдыхаю - учебно-методическую порнуху сижу смотрю. Скоро фригидной или лесбиянкой стану ради каких-то страстных ароматов... И так уже анализы дерьмовые: количественные показатели потовыделений пока в норме, а вот феромоны*… Обещают колоть сниму… стиму… тьфу!.. стимубляторы... Как кошке - валерьянки накапать, а потом зубочисткой под хвостом дразнить.

- Тебе только обещают, - протянула я.

И со всей жесткостью, ничуть не пытаясь смягчить краски, я рассказала о сегодняшнем дне. Ленка слушала молча, округлив глаза и приоткрыв рот.

Некоторое время мы молчали. Потом Ленка ляпнула - наверное, пытаясь утешить:

- Тебе все-таки легче, могут списать по психе, пенсию назначат. А мне что делать? А замуж потом как?

Я вылупила на нее глаза:

- Куда списать? В дурдом? На черта мне там нужна будет пенсия? Ты соображаешь, что говоришь? Мне еще три с половиной месяца работать по контракту. Надо что-то придумать, я не смогу, не выдержу.

Но придумать мы так ничего и не смогли, просто не успели - к полуночи упились совершенно и свалились.

В предрассветном похмельном кошмаре я долбила Марину о стену головой, превращая ее лицо в плоскую окровавленную тарелку. Одной половиной сознания я ужасалась собственным зверствам, а другой наслаждалась преобразованиями во внешности ненавистной кураторши.

Размазыванием Марининых мозгов я занималась до самого утра. Благородный, но тяжкий труд. Как без рук не осталась? Проснулась с тяжелейшим похмельем и легкими укорами совести, к которым примешивалась большая часть удовлетворения.

Прощальным приветом от подруги маячила на столе початая бутылка для опохмелки и записка помадой на зеркале: "Уползаю к кобелям. До вечера".

 

9.

А у меня впереди был долгий свободный день.

В честь похмелья я позволила себе немного поваляться в постели, отстраненно созерцая собственное жилище. И удивлялась странноватому запаху пота.

Я решила начать выходной с ванной. Привычно склонив голову, понюхала подмышки. Запах был по-прежнему сильный, но к обычному кислому духу примешивался другой, незнакомый запах. Вместе они составляли невообразимый коктейль, способный смутить даже самых экстравагантных модниц скорого будущего.

Душ смыл следы ночного агрессивного кошмара с тела, но в мозгу еще вибрировала червячком какая-то струнка, вызывая непривычное возбуждение.

Общение с похмельной бутылкой я растянула на целый день, но так и не осилила. Убрав недопитое вино в холодильник, остаток вечера мирно скоротала в компании с телевизором.

Ночью, терзаемая змеем страха и подзуживаемая бешеным червячком, колошматила Марину по второму кругу. А наутро проснулась с нехорошим предчувствием.

За время работы в лаборатории потовыделений я научилась различать спектр запахов и могла точно определить характер и состояние любого человека - даже на ауру можно не глядеть. И опять, как вчера, с удивлением констатировала, что к адреналиновому духу страха примешивался другой, слабенький, едва ощутимый запах дерзости. Правда, заметить это смог бы только специалист.

Уж Марина точно учует. Шнобель у неё ещё тот…

Я заволновалась. И неправильный тонкий запах утонул в знакомом густом аромате тревожного пота. Но странная непривычная энергия силы осталась и требовала выхода.

Вот и хорошо, пора было идти на работу.

 

10.

На улице какой-то тип решил пошутить со мной: он, кривляясь, тащился за мной, забегал вперед, застывая на мгновенье в дурашливом поклоне и корча безобразные рожи.

Ну почему ко мне всегда притягивает как магнитом каких-то чокнутых? Мысли о том, как мы с ним на пару выглядим в глазах прохожих, не доставила удовольствия. Когда придурок в очередной раз забежал вперед и повернулся ко мне, я наклонилась, зачерпнула пригоршню жидкой грязи из полузасохшей лужи и залепила мерзкий рот. Вибрируя и потея от собственной ярости, провела всей пятерней по глумливой морде.

Тип, видимо, обалдел от такого хамства и неожиданности. Мой запах говорил о явной трусости и не предсказывал подобного поведения. Я же посмотрела на свои обезображенные перчатки, брезгливо стянула их, швырнула в испачканное лицо и услышала в ответ:

- Дура! По тебе уже давно Ханайка плачет!

Раздвинув собравшуюся в предвкушении скандальчика толпу, спокойно зашагала к остановке, вновь отмечая шевеление в сознании того самого червячка, в третий раз давшего знать о себе.

В автобусе заставила себя думать о предстоящем рабочем дне, чтобы скрыть новоиспеченный запах удовлетворенной ярости. Какие страшилки выдаст мой мозг сегодня? Снова сдвигающиеся стены? Вряд ли, хотя при воспоминании о позавчерашнем кошмаре меня всё еще бросало в дрожь. Лишь бы не вылезли в реальность последние сны, иначе мой пот будет густо перемешан с Марининой кровью...

Кое-как сосредоточившись на работе, всё-таки успела довести себя до нормального трусливого состояния. Благоухая слабенькими кошмариками, я подошла к донорскому пункту.

 

11.

Дурное предчувствие оправдалось. Марина всё равно пронюхала остаточный шлейф моих эмоций - и в этот день мне была назначена самая жесткая стимуляция. Но это я поняла чуть позже.

Укол делал тот же самый усатый тип, что и позавчера.

- Приятных сюрпризов, - бросил, уходя, этот фашист.

- Сволочь, - ответила я закрывающейся двери.

Я решила не ложиться на кушетку, а, поджав ноги, села в углу, пытаясь унять заранее пробравшую меня дрожь. Работа началась: в предвидении новых ужасов униформа пропиталась моим потом в считанные секунды. Внезапно дверь распахнулась и на пороге возникла Марина.

- Ты почему не на кушетке? - холодно осведомилась она. - Ты же знаешь, во время сеанса потосбора нужно полное расслабление.

Ее вид и тон совершенно лишили самообладания, и я быстренько перебралась на кушетку. Удовлетворенно кивнув, Марина удалилась.

- Господи, помоги мне сохранить рассудок, - произнесла я краткую молитву.

То ли препарат был новый, то ли доза действительно минимальная, но спать не хотелось. Нет ничего хуже ожидания. Тем более ожидания погружения в кошмар. Я напряглась, как пружина, как струна, готовая порваться.

Время шло, ничего не происходило. Не менялось освещение, потолок и стены были на месте, никаких посторонних звуков и ни малейших признаков сна. Только ожидание, замораживающее рассудок, но активизирующее потовые железы.

 

12.

Дверь снова отворилась, и появилась голова усатого типа.

- Как мы себя чувствуем?

- Замечательно, - брякнула я, но тут же спохватилась. - Страшновато немного. Да-да, мне страшно, страшно ждать, постоянно ждать. Так что, потею. Но, думаю, недостаточно для дневной нормы.

- Ну, мы попробуем это поправить, - улыбнулся усатый и весь протиснулся в дверь.

В руках у него был чемоданчик, старомодный такой. Тип подошел к кушетке, сел на стул, открыл чемоданчик и начал выкладывать на тумбу странные вещи: детскую лопатку для песка, граммофонную трубу, полиэтиленовый пакет, плотно набитый неизвестно чем под завязку и алюминиевый общепитовский поднос.

- Ну, что, приступим.

Я протянула руку для нового укола, но усатый покачал головой.

- Скажи "А", - осклабился он.

От его немигающего взгляда в упор мне стало дурно.

- Скажи, - повторил он сквозь зубы.

Я пискнула "а" (маленькое).

- Не так, - нахмурился усатый, - громче. Я помогу.

Молниеносно вцепившись всей пятернёй мне в скулы, он заорал:

- Рот! Я попросил. Рот открыть!

Некоторое время я боролась. Но этот гад опрокинул меня, словно куклу, на кушетку, навалился сверху и так больно надавил своими волосатыми хватательными придатками, что я вскрикнула. Челюсти разжались. Усатый, удерживая одной рукой мой рот открытым, другой схватил лопатку.

- Это реально классная стимуляция, - прошептал он, нависая надо мной.

Лопатка нырнула в чемоданчик и появилась оттуда, полная влажной земли, похожей на ту грязь, которой я сегодня утром уляпала физиономию уличного кликуши.

- Добавим немного влаги, коли вы мало потеете, мадам.

С этими словами усатый прижал меня коленом к кушетке - не пошевелиться. Он ловко и аккуратно стал сыпать землю мелкими порциями мне в рот.

Земля, по которой я так любила в детстве бегать босиком, сейчас застревала у меня в горле, грозя задушить. Пришлось глотать, чтобы не подавиться. Отчаянно потея, пропихивала воняющий чьим-то прахом и тленом чернозем в себя, чувствуя языком, что изредка попадаются не только мертвые корешки, но и живые черви.

Усатый, не давая передышки, закидывал в меня всё новые и новые порции.

Перед глазами замерцали желтые пятна, я стала задыхаться. Отчаянно рванулась, и мое мокрое тело угрём вывернулось из объятий мучителя. По полу рассыпались черные комочки. Не обращая внимания на страшного доктора, я села на кровати и сунула два пальца в рот. Мучитель же спокойно наблюдал, как я плююсь землей, судорожно всхлипывая, пытаясь прийти в себя.

- Не понравилась землица? - сладко спросил усатый. - Не любишь, значит, сука, родину...

Мотая головой я заскользила задом по кушетке и уперлась в стену, в небывалом ужасе уставившись на мерзавца. Униформу можно было выжимать, но пот всё бежал проторенными дорожками по телу.

- Ничего, есть и другое блюдо.

Усатый развязал пакет и вывалил на поднос кучу немытой, перепачканной кровью требухи: кишки, почки-селезёнки-аппендиксы и прочие субпродукты, от которых ещё исходил пар.

Тут он совершил ошибку. Увидев, что усатый берёт граммофонную трубу, я быстро сопоставила её с содержимым пакета и всё поняла. "Я это уже видела, где-то видела... Но где"?

Умница память сработала четко, вытащив из своих недр эпизод старинного компьютерного квеста "Фантасмагория": монстр-фокусник кормит очередную жертву через граммофонную трубу человеческими внутренностями.

- Слышь, тварь! - торжествующе заорала я во весь голос. - Сгинь! Тебя тут нет! Ты мне кажешься! Я помню, откуда эта сцена, плагиаторы хреновы!

Орала я долго, непристойно и, наверное, уже в этой реальности. Потому что, когда очнулась от видения, передо мной стояла разъяренная Марина, а у нее за спиной трусливо маячил облажавшийся усатый тип.

- Ты что устраиваешь? Чуть процедуру не испортила. Хорошо, что мы успели вовремя выключить потозаборник. Ты должна вырабатывать чистый запах страха, рабской покорности. А погнала брак с вонью ненависти, злости, агрессии.

Но разгневана Марина была не только этим. Я была уверена - она слышала мои вопли. Вновь завозился червячок, и мне пришлось опустить глаза, чтобы не выказать гаденькой радости.

Всё-таки, наверное, Марина что-то заметила:

- Еще одно предумышленное сопротивление стимуляции, еще один такой фокус, и мы будем вынуждены с тобой нехорошо расстаться, - отчеканила она. - Ты свободна. Пока. Завтра не опаздывай.

Презрительно развернувшись, Марина выплыла из комнаты. За ней поспешил усатый.

- А пошли вы все, - огрызнулась я. - Где вы, доярки потные, другую такую же трусливую дуру найдете?

Но в комнате уже никого не было, и мои слова вхолостую простучали об стены горохом.

Выскочив в коридор я встретила Ленку. Она довольно улыбалась.

- Ты что, будто меду наелась вместо спермы?

- Да я им там пробки спалила, чтобы уйти пораньше. Ты освободилась? Тогда гуляем!

Но я не поддержала Ленку. Мне надо было серьезно подумать над дальнейшим существованием. Подруга немного надулась, но скоро сменила гнев на милость и даже проводила меня до дома, но в гости зайти отказалась.

 

13.

В почтовом ящике меня ждал сюрприз: яркая открытка с приглашением на встречу выпускников школы. Правда, приглашение немного запоздало: торжество началось полчаса назад.

Я медленно поднялась по лестнице и еще раз прочитала открытку, на ощупь открывая замок.

Квартира встретила меня тоскливой пустотой.

- Да что я буду тут сидеть, как курица на петушиных яйцах, - это червячок возбуждения начал потихоньку поднимать голову. - А вот возьму, и пойду!

Стряхнув оцепенение, быстро вымыла голову, высушила феном, подмазала глаза, натянула новое платье и пулей вылетела из квартиры.

Потихоньку темнело. Но всё же это были только сумерки - пока.

У дороги замахала руками машинам.

Через минуту возле меня бодренько затормозила какая-то старушка-иномарка.

Отстраненно наблюдая в окно суету вечерних улиц, я представляла свое появление среди одноклассников: как окунусь в водоворот знакомых лиц, воспоминаний о солнечных днях...

Странно, но именно такие мысли забили смелого червячка насмерть. Из машины вылезала уже совсем не та я, что десять минут назад. Отпустив машину, пошла к трехэтажному зданию школы. И с каждым шагом, всё больше робела.

Огромные, ослепительно освещенные окна. И - музыка! На первом этаже - в коридоре гардероба, в спортзале, в столовой - рождались и рассыпались маленькие компании бывших одноклассников.

Я прижалась лбом к стеклу. Знакомых лиц было много, слишком много. И все они знали меня, как замечательную выдумщицу, хохотушку и заводилу, зачинщицу самых шумных проказ и хохмочек.

Как бы мне хотелось предстать перед ними той, прежней, не забитой жизнью, не истерзанной страхами. Кого эти люди увидят сегодня? Торговку трусливым потом, зарабатывающую на кислятине собственного страха? Безудержно потеющую квашеным кошмаром овцу?

Хлопок открываемой двери ударил кувалдой по мозгам. Сейчас кто-нибудь из моих одноклассников выйдет покурить и наткнётся на меня, пугливо затаившуюся в кустах и подглядывающую в окна.

Я попятилась. Но, сообразив, что на свету меня как раз точно увидят и узнают, прижалась к стене и, крадучись, отступала всё дальше и глубже во мрак хитрого тупика, где мы когда-то втихаря учились курить.

Когда праздничные огни школы скрылись за углом, перевела дух. Надо признаться, это была не слишком хорошая идея. Пока я глазела на веселье нормальных людей, наступило время, противопоказанное трусам.

Сумерки погустели и стали похожи на чернильный туман. В темноте ожили все мои страхи, давние и новорожденные. Небо без звезд стало черным потолком, а улицы без фонарей - стенами моей темницы. Деревья, превратившиеся в усатых великанов-извергов, тянули ко мне многочисленные руки-лопатки.

Я заметалась. Расцарапав ладони, разбив коленку, вылетела всё-таки на дорожку и врезалась в кого-то.

- Эй! - раздалось из темноты. - Глаза потеряли? Вам помочь?

Женский голос был очень знаком, но я не могла понять, кому он принадлежал. По моему размазанному лицу пробежал луч фонаря.

- Тая, ты? - воскликнул в изумлении тот же голос. - Привет, подруга! А я думаю, кто это в наш тупичок забрался. Тоже ностальгия одолела? Захотелось курнуть, как в старые добрые?..

Фонарь повернулся на мою незримую собеседницу, и я увидела ее лицо.

Мы учились вместе с первого класса. Татьяна была истинным чудом.

Она была самой маленькой из нашей параллели. Но очень отважной. К выпускному балу Танюша не слишком прибавила в росте, зато нашла, чем это скомпенсировать. Внешне хрупкая, беззащитная, она владела несколькими видами единоборств и могла дать отпор любому взрослому мужику. Вот Танюша точно никого и ничего не боялась.

И сейчас, глядя на Танюшу, я видела всё тот же блеск в глазах, ту же решительность и бесстрашие.

На радостях мы обнялись.

- А ты куда? Что так рано? Вечер уже кончился? - встревожилась Татьяна.

У меня упало сердце.

- Понимаешь, - замялась я, - утюг, кажется, выключить забыла. Уже на крыльце вспомнила. Вот невезуха.

- Ну, елки-палки, - явно огорчилась Танюша. - Обидно как. Ну, ладно, пока, не теряйся. Еще встретимся.

Я закивала, старательно улыбаясь. Вряд ли...

Когда луч Таниного фонаря убежал, уводя за собой хозяйку, я прислонилась к дереву и сползла по стволу вниз. Сидя на корточках, тихо плакала по голоногой девчонке, которая превратилась в умирающую от страха женщину.

Всласть наревевшись, заставила себя подняться и двинуться по направлению к остановке. Несколько раз я готова была ползти по-пластунски, несколько раз стремительно проваливалось в никуда сердце, но до остановки все-таки дошла. Увидев скопление людей, несколько воспрянула духом.

Стараясь влиться в общую массу, села не в свой автобус и уехала совсем в другую сторону. Пришлось ловить мотор.

Водитель пристально разглядывал меня в зеркало заднего вида, пока я не рявкнула:

- Жить надоело? На дорогу смотри!

Рассчитавшись, вбежала в подъезд, вихрем взвилась на площадку. Наконец-то дома.

Из зеркала в прихожей на меня тускло глянуло донельзя усталое и измученное лицо. Морда старой водовозной клячи. Лицо в подтеках косметики, платье можно выкидывать. Неудивительно, что водила так подозрительно пялился. Стянув и скомкав в первый и последний раз надетое платье, швырнула его в открытое окно. Может, кому пригодится. Мне, похоже, уже ничего не нужно.

Я ничком упала на диван. Никчемная, никому не нужная, зачем живу, барахтаюсь, чего-то жду? Ничего уже не будет, ничего…. На этой безрадостной ноте я заснула.

 

14.

Последнее время Марина была всё чаще весьма недовольна мной - из-за регулярных экстренных торможений процесса потогонки. Естественно, по моей вине. Сценарии кошмаров становились всё изощрённее, но мой мозг приловчился разгадывать их психо-ловушки.

Да, я поддавалась стимулятору, корчилась от ужаса на ненавистной кушетке. Когда-то прочитанное, услышанное, увиденное, надуманное преломлялось в призме сознания и проецировалось на мою персону. Я балансировала на грани сна и реальности, рождая в своем мозгу затейливых монстров. Туда - в больной мир истерзанной препаратами психики - замечательно вклинивались блядовитые русалки, одноглазые черви среди полусгнивших крестов, ожившее желе Е-666, вгрызающееся в тело дисциплинированной армией нанороботов-убийц, лицензированные вампиры, безжалостные оборотни в погонах и без, говорящие резиновые куклы, кровожадные плотоядные кактусы, сиятельные ножи*, живущие самостоятельной хищной жизнью…

Меня заносило в самые чудовищные ситуации, где лишь изредка я сталкивалась с неопознанными, непонятными моему разуму видениями, не поддающимися идентификации:

...безмозглое руконогое тулово, присев на корточки разглядывает моими глазами муравьёв на грядке...

...люди в грязных, заляпанных засохшей кровью медицинских халатах волокут куда-то отпиленную человеческую ногу тёмными коридорами...

…заморыш готической внешности с тускло-красными зрачками голодных глаз на бледном исхудалом лице опасливо примеряет чёрные, полусгнившие крылья разжалованного за проявление человечности ангела…

Но всё чаще память услужливо подсказывала источник кошмарного сюжета, и я, не допропотев до нормы, раньше времени резко выскакивала из иллюзий психотропного дурмана в реальность.

Я узнавала:

...бешеную собаку - она преследует меня по темным улицам, роняя оскальную пену, прожигающую зыбучий асфальт...

...гадко улыбающегося клоуна*, толкающего меня в водоворот жадно булькающей кислоты...

...гнусного ЛюдоЕда в очках и при галстуке, медленно опускающего связанную жертву в котел кипящего масла...

Всё это были персонажи фильмов и книг ужасов, когда-то неосторожно проглоченных мной, сюжеты тех самых новостей, что удивляли меня своей эзотерической цикличностью, фантомы странных снов. Узнавание моментально возвращало меня в лабораторную комнату.

Марина злилась и на меня, и на усатого.

Я видела вчера, уходя домой - администраторша распекала доктора в коридоре, рассекая ладонью воздух. Усатый стоял, словно первоклассник, пойманный за шалостью завучем, лебезил, оправдывался, нервно гоняя туда-сюда поршень опустошенного шприца.

Проходя мимо, я с виноватым видом опустила глаза, чтобы не выдать торжества, а про себя мерзавочно похихикивала, с радостью ощущая возвращение нагловатенького червячка.

Малыш подрос, настоятельно желал порезвиться, подпинывал психику игривыми укусами, но ещё не был готов спуститься в подвал моего подсознания - побороться с матёрым удавом страха.


 

Нам предъявили счет: